“Это было слишком докучно, я оторвала кончик бумажного шнура, которым связывают волосы, и написала всего два слова: “Пустые грезы!”; записку эту я не отдала ему прямо в руки, а просто тихонько оставила и ушла. В следующий раз, когда я опять приехала с поручением, он бросил мне ветку священного дерева бадьяна. Я незаметно подняла ветку и, когда хорошенько рассмотрела в укромном месте, увидела, что на листьях написано:
“Рукава увлажнив,
эти листья сорвал я с бадьяна,
все в рассветной росе.
Пусть несбыточны мои грезы -
только в них нахожу отраду…”Стихотворение показалось мне настолько изящным, что с того дня я стала думать о настоятеле с несколько более теплым чувством.
”
“Вот оно, начинается”, - подумал я.
Вот так всегда: глаза выкатывались, будто внутри у него что-то произошло, а потом появлялся этот самый блеск. Вы знали: что-то в нем произошло - и говорили себе: “Вот оно, начинается”. Так бывало всегда. Глаза выкатывались и вспыхивали, и что-то холодное сдавливало вам живот, словно кто-то схватил что-то там, в темноте, которая внутри вас, - схватил холодной рукой в холодной резиновой перчатке. Так бывает, когда, вернувшись ночью домой, вы находите под дверью желтый конверт с телеграммой и наклоняетесь и поднимаете, но не решаетесь раскрыть его сразу. И пока вы стоите в прихожей с конвертом в руке, вы чувствуете, что кто-то смотрит на вас - чей-то огромный неподвижный глаз смотрит сквозь пространство и темноту, сквозь стены и дома, сквозь ваше пальто, и пиджак, и кожу и видит, как вы съежились внутри, в темноте, которая и есть вы, съежились, словно мокрый, скорбный зародыш, которого вы носите в своем чреве. Глаз знает, что в этом конверте, и ждет, когда вы разорвете его и узнаете сами. Но мокрый, скорбный утробный плод, который и есть вы и съежился в темноте, которая - тоже вы, он поднимает свое скорбное сморщенное личико, и глаза его слепы, и он дрожит от холода внутри вас, ибо не хочет знать, что в конверте. Он хочет лежать в темноте, и не знать, и греться своим незнанием. Конец человека - знание, но одного он не может узнать: он не может узнать, спасет его знание или погубит. Он погибнет - будьте уверены, - но так и не узнает, что его погубило: знание, которым он овладел, или то, которое от него ускользнуло и спасло бы его, если бы он овладел им. В животе у вас холод, но вы открываете конверт, потому что удел человека - знание.”
— Роберт Пенн Уоррен. Вся королевская рать
“Литературная критика противна здравому смыслу: читать нужно не для того, чтобы понять другого, а чтобы понять самого себя.”
— Эмиль Чоран. Признания и проклятия. — с.38
“Арчі відвернувся від Самада і судомно виблював на сусідні кущі. Рядовий Макінтош, яким би героєм він не прагнув видаватися, взяв та й обкалявся перед самими ворітьми святого Петра; тепер той запах сягнув легенів Арчі і той виплеснув назовні надлишки своїх нервів, страху та вранішнього сніданку.”
— Зеді Сміт. Білі зуби. - с.119
“В 1935 году Пикассо уже пятьдесят четыре года. Он переживает творческий кризис, расстается с женой Ольгой, начинает новую жизнь. Он почти забросил живопись, однако увлеченно пишет тексты, причем именно то, что он называет поэзией. Поначалу он пишет чуть ли не ежедневно и продолжает писать вплоть до 1959 года; корпус его произведений насчитывает более трехсот пятидесяти стихотворений и три пьесы, все - чистый эксперимент, все вне каких бы то ни было рамок и правил.”
— Журнальный зал | Иностранная литература, 2007 N10 | Пабло Пикассо - Поэтические тексты.
“Близкий друг и ученик Вяч. Иванова С.М. Городецкий оставил воспоминания об одной из ивановских «сред» на «башне»: «Мансарда біла оклеена обоями с лилиями и освещалась свечами. Огромная рыжая Зиновьева-Аннибал, жена Вяч. Иванова, в белом хитоне металась в тесноте. У печки скромно грелся небольшой человек с острым взглядом — Федор Сологуб. Реял большерукий Корней Чуковский. Вдали, у окна, за которым меркли звезды (звезды, свеча — все это было тогда символами, а не простыми предметами), за ломберным столиком заседал синклит собрания. Оттуда несся картавый голос карлика с лицом сектанта — Мережковского, высовывался язык страдающего тиком черноволосого красавца Бердяева, вырезывалась голова Блока, шариком выскакивала круглая фигурка приват-доцента Аничкова, вскакивал череп единственного в этом бедламе марксиста Столпнера, рыжело взбитыми волосами, а, может быть, уже париком, злое и еще красивое лицо Зинаиды Гиппиус, рядом с дворянски-незмутимой маской Философова, и многий других лиц, масок, профилей и физиономий».”
— Русские поэты «Серебрянного века». Сборник стихотворений в двух томах. Том 1. — с.242-243.
Зараз працюю потроху над книгою Олега Коцарева (ось він, погляд сучасного письменника!), дуже приємного представника «мого літературного покоління» і гарного друга. Цю фотографію я зробив кілька років тому під час спільної подорожі до Донецька, і правда, мені хочеться, щоби вона була на останній сторінці обкладинки ))) характерна картинка.
Книга, яку готує видавництво, буде книгою прози — легкої і прозорої. Взагалі, це добре, що вони придумали таку серію (в ній ще Шинкаренко вийде).
Але дилема, яка мене цікавить, полягає у тому, що масової літератури як такої у нас немає, а що більший наклад книги, то вона доступніша. Було би класно видавати книги накладом примірників так у триста (і додруковувати при потребі). А так «видадуть» кілька тисяч, з них може одна протягом року розійдеться а інші лежатимуть непотребом :(
Тобто, з одного боку, навіщо видавати всіх сучасних авторів? — а з іншого, я теж сучасний автор, і теж хочу бути виданим. В ідеалі — протягом цього року, і взагалі, поки бабуся ще жива. Питання аудиторії, легітимації, естетики друкованої книги, не знаю. Але чомусь маю стійке переконання — у мене немає і не буде такої аудиторії, яка б розібрала п’ятитисячний наклад. Навіть за кілька років. Таке.
“Настройщик пустился наутек, растерзанный рояль молчал”
— Гессе. Последнее лето Клинзгора
“… придорожная часовня, старая и желтая, в нише - поблекшие старые картины, ангельски-детская голова святого, коричневый и красный фрагменты одежды, остальное облупилось. Клингзор очень любил старые картины, когда они сами вдруг попадались на глаза, любил таккие фрески, любил возврат этих прекрасных творений в прах и в землю.”
— Гессе. Последнее лето Клинзгора
“Мені хочеться почати з пальців її ніг. Ні, навіть зі значно дрібнішої детальки — щілини між мізинцем і сусіднім від нього пальцем ноги. У закритій жіночій взувці все, чим може потішитися душа, — лише ця манюсінька річ. Стиснута тугою шкірою, тепла, рожева, ледь помітна, вона натякає на прихований тваринний магнетизм і вогку жіночність.”
— Іра Цілик. Післявчора
